15 января 1990 года — день 286-й
по космическому календарю.
Москва, ИМБП МЗ СССР.
Ортостол, пожалуй, единственная из всех проб, перед началом которой врачи не советовали нам просить помощи у господа Бога. «Христос терпел и вам велел», — то ли шутя, то ли серьезно сказала мне врач Наталья Васильевна Дегтеренкова, наблюдая, как я постепенно исчезаю под сетью научных «веревок», которыми оплетает мою душу и плоть медсестра Ольга Вержбицкая.
Я согласился с ней: — Внешне похоже.
— Почему же только внешне? Единственное отличие в том, что вам не прибивают руки...
— И умирать не дают,— добавил зашедший к нам на минутку хирург Владимир Соболев.
...Взбесившиеся огоньки пламени победно заплясали, отразившись в огромных карих глазах. И в тот же миг раскаленное клеймо с тупым шипением уперлось в шелковистую девичью грудь, наполнив камеру запахом жженого мяса. Но колдунья не издала даже звука. И только яркая рубиновая капля, сорвавшаяся с плотно сжатых коралловых губ, испортила белый халат палачу.
«Не скажет».
А раз так, то к столбу ее! К столбу!
Привязали, выпили по чарке, после тяжелой неблагодарной работы и отправились отдыхать. Утром же, вернувшись, поняли: с вопросами опоздали. Так и унесла с собой в могилу колдунья тайну о том, откуда узнала она, что через три дня будет у мира новый бог, молодой, да статный.
А бог, прозванный пока стражниками иудейским царем, умирал в этот миг совсем на другом конце света, пригвожденный к огромному деревянному кресту, который суждено ему нести отныне вечно.
— Все это было, как утверждает в «Мастере и Маргарите» Михаил Булгаков, 14 числа, весеннего месяца нисана, после того, как пятый прокуратор Иудеи Понтий Пилат приказал казнить некоего Га-Ноцри. Точной даты происшедшего мы, естественно, не имеем, но можем сказать наверняка, что распятие состоялось за три дня до наступления новой эры, которая ознаменовалась воскресением Христа. Конечно, казнили людей подобным образом и раньше, но имена их канули в вечность, поэтому именно Иисуса можно считать первоиспытателем той пробы, которая тебе сейчас предстоит на ортостоле, — заканчивает краткий курс древней истории Владимир Анатольевич.
— А при чем здесь колдунья?
— О! Казнь на столбе ничем не отличается от Голгофы. Причем проводили ее интуитивно, даже не подозревая, какие муки испытывает висящий вертикально человек. Это уже позже, в конце XIX века, после того как медикам разрешили вскрывать трупы приговоренных, стало очевидным все ее иезуитство. «Столб» — это тебе не повешение и тем более не расстрел. На нем умирают долго и страшно. Он чем-то сродни четвертованию лошадьми.
— Разве смерть наступает не сразу? — холодею я.
— Н-е-е-т! В том-то и суть. Класс палача определялся временем, на протяжении которого он умел заставить жить свою жертву. Иногда система «Тпру-ну» действовала по 8—10 часов. Сначала рвались капиллярчики, потом нервы, отдельные сухожилия и целые связки, потом лопались более важные кровеносные сосуды, затем вены и артерии. Наступала череда разрушающих организм страшнейших кровоизлияний.
...Нечто подобное обнаружили и на «столбе». Разрывы печени, селезенки... Тогда-то и поняли, что пытка на столбе, превращенная позже медиками в ортопробу, — уникальная возможность проверить резистентность сосудов, включая их эластичность, тонус, компенсаторную способность, а также исследовать общий и объемный кровотоки.
— Дело в том, — продолжает мое медицинское образование Наталья Васильевна Дегтеренкова, — что человек практически никогда не бывает в состоянии полного покоя, тем паче в вертикальном положении, поэтому результаты вашего обследования очень важны для оценки состояния всего организма.
— Как не бывает?
— Очень просто.
— А солдаты у Мавзолея, например?
Наталья Васильевна отрицательно качает головой.
— Нет. Во-первых, они движутся...
— ? ? ?
— Да, да. Именно движутся — попеременно напрягают и расслабляют мышцы кистей правой и левой руки. Так же они «играют» мышцами икр и спины. Выстоять час без этих маленьких хитростей попросту невозможно...
— Спасибо за подсказку.
Она улыбнулась чуть-чуть, уголками глаз.
— А во-вторых, они слегка сутулятся.
— Но для чего?
— Не «для», а «почему». Потому что стоять, да и сидеть прямо людям не свойственно. Заметь, как всегда хочется откинуться на спинку кресла или облокотиться руками о стол. Все что угодно... только не прямо.
— Выходит. От этого дети особенно быстро устают, тем более, что в школе требуют превратиться на уроке в мышку — сидеть, не шевелясь. А организму необходимо постоянное движение. Даже на улице, встретив знакомого и остановившись с ним поболтать, мы не стоим неподвижно на месте: то переступим с ноги на ногу, то повернем голову, то взмахнем рукой. Каждое движение — это подзарядка «аккумулятора» организма, коим является сердце. Но... пора начинать.
— А не вредно ли обследование на ортостоле? — решаюсь я на последний вопрос.
— Нет. Те несколько десятков минут в вертикальном и отрицательном положении, которые вам предстоят, здоровый организм будущего космонавта должен компенсировать достаточно легко. Не волнуйся...
Легко сказать, не волнуйся, а я уже представляю себя распятым на кресте у въезда в Вечный город, рядом с Сергеем Жуковым и Андреем Филипповым, которых возведут на «Голгофу» сразу после меня.
Вишу — великомученик конца XX века, облепленный десятками датчиков, «подслушивающих» тайны моего дыхания, давления и сердцебиения, проникаюсь уважением к покорителям Вселенной, подсчитывая технические характеристики моего истязания. Так, первые 15 минут — горизонтально, для записи фона и определения «стартового» состояния организма, потом 30 минут— вертикально (пока ногами вниз), вновь 15 минут «горизонтальной постели» и, наконец, самое существенное, но субъективно для меня самое легкое — с отрицательным наклоном, то есть головой вниз. Пять минут под углом минус 15 градусов и еще пять минут под углом минус 30. Это уже ближе к космическому полету, когда, как в невесомости, перераспределяется кровь и непривычно приливает к голове. А если не минус 30, а еще круче, и не 10 минут, а сутки? Неделю? Месяц? Полгода? Год? И не просто отлеживаться, а активно работать, решать тяжелейшие технические задачи.
По очереди будем мы в течение дня смотреть друг на друга налитыми кровью глазами под наблюдением медсестры Ольги Вержбицкой, которая умеет не только обследовать других. В свое время она тоже прошла через подобные испытания, о чем мы и просим ее рассказать.
— Нас было шесть девушек, отобранных для участия в таком эксперименте перед полетом Светланы Савицкой... Лежали здесь же, в соседнем зале... Тридцать пять суток вниз головой, с наклоном минус 8 градусов. А чтобы попасть на такой «стол», надо было пройти все космические пробы — и велоэргометр, и кресло Барани, и анализы в полном наборе. От нашего института их успешно прошли еще Тамара Лосева и Валя Шадина.
— Значит, вы доказали свою пригодность к космическому полету?
— Значит, так.
— Почему же тогда не попросились в отряд космонавтов?
— Мы ведь только медсестры, нет высшего образования... «Только медсестры».
Но уже другими глазами смотришь на девушек, измеряющих нам каждое утро давление и каждый вечер ставящих градусники, берущих толстым шприцем кровь из вены на очередной биохимический анализ.
«Нет высшего образования».
Но на передовую в войну посылали сестер, не спрашивая диплома,—- напомнит в своей статье о проблемах «детского сада» наш друг и коллега Андрей Антонинович Тарасов.— Может, и в космосе до такого дойдем.
Может, может, Андрюша. Только уж если мечтать о совсем несбыточном, то не лучше ли о другом: чтобы не нужны они были там, на орбите и в далеких межзвездных походах, которые, как мне представляется, покорятся землянам лишь после того, как выздоровеют они физически и духовно. Тогда уже и врачей на Земле не будет...
...Выхожу в коридор и тут же упираюсь взглядом в специального корреспондента «Рабочей трибуны» Шуру Федорова и внештатника «Советской культуры» Юру Караша, сидящих с градусниками на медицинском КП. Температура — дело серьезное, вдруг убежит коварная ртуть за предательскую красную черту, стоп-сигналом закроющую доступ к медосмотру, все-таки грипп по столице гуляет. А мы тут все ужас какие стерильные. Нет, к счастью все в пределах нормы. Новобранцам разрешают вселяться, и наше общежитие превращается в казарму, приютившую теперь уже шесть человек. И хотя мы все оптимисты, зараженные вирусом космического полета, с ужасом думаем о том, что же будет дальше в отсутствие свободных кроватей. Изыщут ли в клинике, скажем, раскладушки, которые можно бочком поставить в комнате вместо стола и шкафа, или следующих кандидатов будут подселять прямо под одеяло, на уже занятое кем-то из нас койко-место!